Хотя визуальное искусство и не связано с речью напрямую, как литература, все же мы пользуемся языком для его описания и критики, а значит для выстраивания исторических наративов и статусных иерархий. «Сто лучших художников современности», «известный арт-критик»… Женщины исчезают уже на уровне проговаривания, и вряд ли стоит недооценивать этот аспект дискриминации, подкрепленный сотней других властных практик. Отказ многих называть себя художницами, стремление быть «Художником» говорит о внутренней мизогинии, радостно поддерживаемой мизогинным обществом. Не так уж важно — главное, чтобы работы были хорошими? Но кто и как, по каким меркам и образцам, каким языком и в каком контексте оценивает и описывает (создает) качество? Критичное искусство должно быть критично во всем, в том числе к языку и дискурсу, в котором описывает себя.

Меня всегда удивлял взгляд на язык как на то, что нельзя, ни в коем случае нельзя менять, и что не изменяется (а если и меняется, то под тщательным присмотром консилиума академиков, решающих, как волхвы, судьбы слов и запятых). Для меня язык — живая структура, описывающая действительность, пространство коллективного творчества, создающее новые понятия для новых вещей и явлений. И если в наш разговор вошли компьютеры, мобильные, интернет, трэш и гламур, то почему существительные, отображающие факт с историей более столетия — работу женщин вне дома — так запаздывают? С другой стороны, правильный, кодифицированный язык — это знак привилегии, отличающий человека с высоким культурным капиталом и, соответственно, с большими жизненными шансами, чем у носител(ей)ьниц суржика либо трасянки. В Восточной Европе английский является маркером гостьи с притягательного Запада, при деньгах, вызывающий дружелюбие и особенное внимание. В Украине русская либо украинская речь может восприниматься очень по-разному, в зависимости от региона и социальной среды, вызывая симпатию либо агрессию, помогая либо мешая профессиональному успеху. Я привожу эти примеры, чтобы напомнить, что язык — это власть, одно из мощных средств воспроизведения и закрепления неравенства. Заметить это более чем легко, все же так очевидно.

Почему стюардесса нормально, а критикесса — нет?
Почему любовница, соперница, уборщица нормально, а художница — нет?
Почему повариха, шлюха, пряха, сваха и сутенерша нормально, а министерша и врачиха — нет?
Почему официантка, хозяйка, красотка, кокетка, кокотка нормально, а редакторка — нет?

Обманщица, врунья, говорунья, сплетница.

Актриса, клоунесса и балерина. Певица, пианистка, фокусница и проказница. Но балетмейстер, режиссер, дирижер.

Отличница, ученица, школьница, студентка — аспирант, кандидат, доктор, академик, профессор, преподаватель.

Спортсменка и победительница — тренер и чемпион.

И почему баронесса, виконтесса, графиня, княгиня, царица, аристократка, помещица, боярыня, купчиха — нормально? Почему нормально крестьянка, торговка и работница, но ненормально «товарищка»?

Все слова и суффиксы, описывающие социальный класс и вторичное положение женщины в обществе — ее обслуживающую роль сексуального объекта, жены, матери и услады для глаза, ее труд в наименее престижных профессиях — для сексистского взгляда совершенно ОК. Те же суффиксы, которые отображают новую действительность — успешную, массовую публичную профессиональную деятельность женщин, их участие в политической жизни, — табу, мерзость и посягательство на святой язык, кодифицированный в священном писании словаря.

Мы долго искали, но так и не нашли никого, кто последовательно занимается темой  феминистского реформирования русского языка. Как показало недавнее обсуждение в feministki, идея феминизации русского, особенно в части феминных окончаний статусных профессий, вызывает неприятие и негодование. Режет ухо, неграмотно, неэстетично, унижает женщин: инженерка менее профессиональна, чем инженер; Ахматова, как известно, поэт. Тем более пора начать это делать, преодолевая андроцентричность языка и внутреннюю мизогинию носительниц и носителей языка. Я позаимствую смелость у Гоголя, привнесшего в русский литературный немало украинских слов и фразеологических оборотов, и поставлю в пример свой родной язык, в котором феминизированные названия профессий уже более привычны, а премьерка, лидерка партии и депутатка — отображают политическую реальность государства. И даже «членкиня», женская форма от «член» (трудового коллектива), мне кажется менее нелепой, чем маскулинный оригинал. Если смешно говорить пилотка космического корабля, можно также посмеяться над словом «дипломат».

Dear Russians! Don’t be so oppressed. Андроцентричный язык не ценность. Эстетика речи — эвфемизм дискриминации. Язык нужен живой, отображающий действительность, способствующий равенству. Всего лишь небольшой политический жест — женский суффикс, хоть и непривычно. Отказ от собственной интернализированной мизогинии. И честно: раз решившись писать и говорить справедливо, привыкаешь быстро, и дальше уже все эти Учитель, Академик и Художник не то что режут ухо — безумно смешат!

 

 

Игорь Янович. Для феминизации русского языка используется…

Чтобы успешно менять дискриминационные языковые практики, которые делают невидимыми какую-то часть общества, прежде всего нужно помнить, в чем состоит цель изменений. Эта цель не в том, чтобы ввести в оборот какие-то конкретные слова или конструкции, а в том, чтобы язык в целом перестал поддерживать общественное неравенство. Поэтому стратегия введения изменений должна быть гибкой, включающей следующие компоненты:

А) выделение областей, в которых язык устанавливает и закрепляет общественное неравенство;

Б) поиск возможных изменений, которые бы нейтрализовали дискриминирующие языковые практики;

В) постоянная оценка практической успешности введения найденных положительных изменений в повседневное употребление, «обратная связь».

Важно, чтобы для каждой проблемы было несколько возможных вариантов решения: как правило, заранее невозможно предсказать, какие именно из этих вариантов окажутся жизнеспособными. Искать способы нейтрализации неравенства в языке нужно «с запасом».

В современном литературном русском можно выделить по крайней мере три области, где сегодняшняя языковая практика делает женщин и женский опыт невидимыми:

1) выбор мужского рода «по умолчанию» у местоимений (например, «каждый») и генерических имен (например, «читатель», «зритель»);

2) имена профессий, для которых в среднем характерно употребление по умолчанию имени морфологического мужского рода, согласующегося с глаголами и прилагательными также по мужскому роду («Наш профессор задал домашнее задание» может описывать ситуацию, где профессор — это женщина).

3) согласование по мужскому роду с «грамматическими» словами типа «кто».

В чем состоит проблема с дефолтностью морфологического и синтаксического мужского рода в этих трех областях? Понять это помогает простой мысленный эксперимент. Возьмем пару слов «художник» и «художница». В современной языковой практике женщину можно назвать обоими словами, а мужчину — только первым. Допустим, женщин и мужчин среди художников и художниц одинаковое количество. И вот в этих условиях читательница встречает фразу «Художник, создавший эту инсталляцию…» По факту человек, о котором идет речь, может быть и мужчиной, и женщиной. Но если это мужчина — то именно такой способ назвать его является безальтернативным. А если женщина — то существовал и другой способ выразить ту же идею. Поэтому рациональным с точки зрения теории вероятности выводом читательницы будет заключить, что человек, о котором идет речь — мужчина. Вероятность того, что это была женщина, конечно, не нулевая, но она меньше 50% — несмотря на то, что по условию нашего эксперимента, женщин и мужчин в этой профессии поровну! Поэтому если слушательнице захочется определиться с гендером «художника», для нее будет разумно заключить, что этот гендер — мужской. В случае, когда контекст не предоставляет дополнительной информации о гендере, именно такой выбор обычно и делается. В русскоязычной прессе нередки случаи, когда журналисты, не знающие гендерной принадлежности каких-либо иностранных личных имен, «превращают» женщин, работающих в самых различных областях, в мужчин — просто по умолчанию. Всем ведь «понятно», что, скажем, «министр» — это «наверняка» мужчина.

В результате этого вполне рационального в своей основе поведения женщины становятся во многом невидимыми. Когда мы открываем книгу или газету и видим там «художников», «ученых», «журналистов», «политиков» — может показаться, что женщин среди этих людей почти нет. Не случайно исследования дискурса о женщинах-ученых и женщинах-инженерах показывают, как на протяжении десятилетий (!) любая попадающая в сферу внимания прессы женщина соответствующей профессии может описываться как самая первая, как уникальный случай. Сегодня одна первая, через три года — другая, еще через два — еще одна «первая»… Как такое возможно? Почему предыдущие «первые» прочно забываются? Потому что если чье-то существование сделано почти невидимым, то эти «первые» успевают прочно забыться в ряду «ученых» и «инженеров», воспринимаемых по умолчанию как мужчины.

Что же можно сделать с русскими языковыми практиками, делающими женщин невидимыми?

1) мужской род «по умолчанию» у местоимений и генерических имен

Из трех названных эту область, пожалуй, легче всего изменить. Есть три простых стратегии, каждая из которых нейтрализует порочную современную практику:

— замена местоимения или генерического имени (например, «ученик») на местоимение или имя женского рода («ученица»);

— замена единственного числа на множественное, которое не указывает на род (замена «каждый» на «все»);

— употребление вместо одного слова мужского рода сочиненных двух слов мужского и женского родов (замена «учеников» на «учеников и учениц»).

Таким образом, «каждый должен знать» можно заменить на «каждая должна знать». «Внимательный читатель заметит» можно заменить на «Внимательная читательница заметит». «Студенты хорошо выполнили задание» можно превратить в «студентки и студенты хорошо выполнили задание».

Все три основные стратегии можно объединять в одном тексте, чтобы избежать стилистической навязчивости. Использование множественного числа является самой нейтральной стратегией, которая обычно даже не отмечается читательницами на сознательном уровне. Использование местоимений женского рода как дефолтных (например, «Любой понятно, что») может вызвать наибольшее отторжение или непонимание у неподготовленных читателей. Это необязательно плохо, однако в случае использования этой стратегии обязательно нужно следить за тем, чтобы контекст давал понять, что слово женского рода использовано именно как дефолтное, и относится к мужчинам в том числе.

2) названия профессий

Названия большинства престижных профессий в русском имеют немаркированный вариант, принадлежащий к мужскому роду, и маргинализированный вариант, принадлежащий к женскому. Часто имя женского рода имеет отрицательную либо просторечную коннотацию (например, «врачиха»).

Есть два широких класса стратегий, которые можно использовать в этом случае:

— «экспроприация» немаркированных слов мужского рода, с подчеркиванием случаев, когда они относятся к женщинам, с помощью согласования с прилагательными и глаголами в женском роде («наша программист решила…»);

— использование слов женского рода с целью их де-маргинализации, как если бы они действительно были немаркированными.

У обеих стратегий есть свои минусы. Первая стратегия помогает сделать женщин более заметными, но при этом существующие «женские» слова остаются маргинализованными. Больше того, в условиях, когда значительная часть слов женского рода используется с отрицательной коннотацией — такая же отрицательная коннотация может переходить и на синтаксическое согласование в женском роде.

Вторая стратегия способна в долгосрочном плане привести к демаргинализации «женских» слов, однако поскольку сейчас такие слова маргинализованы, их использование может отрицательно восприниматься самими женщинами (ср. пресловутое «я не поэтесса, я поэт»). Такое возможно даже с относительно нейтральными словами типа «поэтесса», а для некоторых профессий к тому же просто не существует даже нейтрального варианта женского рода. Например, слово «врачиха» маркировано как просторечное (хотя, скажем, «ткачиха» такой маркировки не имеет), а «врачка» не используется в русском. «Профессорша» несет отрицательную окрашенность, а «профессорка» часто воспринимается как «уродливый неологизм». Не нужно преувеличивать значение таких отрицательных реакций на попытки изменить языковую практику — если такое употребление станет достаточно широко распространено, эти реакции постепенно сойдут на нет. Но и учитывать то, что попытки изменить языковую практику могут вызывать отторжение, тоже нужно.

3) согласование по мужскому роду с «грамматическими» словами типа «кто»

Само слово «кто» и образованные от него местоимения типа «кто-то» в современном русском имеют мужской род. Изменить эту черту современного русского труднее, чем две предыдущие: у таких слов нет женского варианта или (морфологического) множественного числа, и поскольку они очень сильно встроены в грамматическую систему языка, поменять их употребление очень нелегко.

Автор этой заметки полагает, что вопрос о возможной феминизации этой области лучше отложить до появления успешных стратегий феминизации в других, более поддающихся быстрым изменениям частях языка. Если русский язык начнет всерьез двигаться в сторону меньшего неравенства — логика этого развития, может быть, приведет и к тому, что даже для таких глубоко спрятанных в механику языка инструментов воспроизведения неравенства начнут появляться альтернативы.

Стоит помнить, что сегодняшнее состояние языка не упало с неба. Оно отражает столетия гендерного неравенства, которое все это время основательно перекраивало язык под себя. Поэтому попытки изменить сегодняшние языковые практики — это ничуть не большее насилие над языком, чем уже имевшее место в истории.

Важно и то, что изменения в языке не должны быть самоцелью. Язык — не более чем один из фронтов борьбы с неравенством. Победы на этом фронте помогают общей борьбе, но вся борьба к этому фронту не сводится. Больше того, без изменений в сторону большего равенства в обществе в целом будет невозможно и изменить язык: общество, которому нравится сохранение или усиление неравенства, не примет предлагаемые феминизационные изменения.

 

Вольга Гапеева. Для фемінізацыі беларускай мовы ўжываецца…

суфікс «–ка»: дырэктарка, паэтка, мастачка, куратарка, і г.д., бо з’яўляецца натуральным для беларускай мовы, і калі і мае негатыўныя канатацыі, то пад уздзеяннем рускай мовы, дзе пазначэнне прафесійнай прыналежнасці ў форме з «жаночымі» суфіксамі набывае прыніжальную афарбоўку: поэтесса, критикесса, директрисса.

— для пазначэння множнага ліку можна ўжываць дзве формы ( мужчынскую і жаночую) чытачы і чытачкі; гледачы і глядачкі.

— у адзіночным ліку пры нявызначанай полавай прыналежнасці магчыма выкарыстанне адной формы (напр. чытач), але з наступным ужываннем займеннікам абодвух палоў

Напр.: Часам чытач можа здзівіцца і ягонае/ейнае ўяўленне пра твор.…..

Гэта што тычыцца лексем і граматыкі, але варта памятаць і пры дыскурсійны момант тэксту. Напрыклад, апісваючы жанчыну ў прафесійнай сферы (як мастачку, скажам), пазбягаць апісання ейнага знешняга выгляду (ці ўказання ейнага сямейнага статусу і колькасці дзяцей (маці траіх дзяцей), калі гэта не карэлюе з тэмай сюжэта.

 

Олена Синчак. Для фемінізації української мови вживається…

— суфікс -К-, який є найпродуктивнішим, позаяк за його допомогою утворюється більшість фемінітивів-новотворів: прем’єрка, депутатка, директорка, перекладачка, скульпторка, малярка, поетка, редакторка, журналістка, діячка і т.д.

— суфікс -ИЦ-, який додається до чоловічої основи на -(н)ик, -ець: відмінниця, натхненниця, підприємиця, спадкоємиця, виконавиця, улюблениця, засновниця, переможниця;

— зростає продуктивність суфікса -ИН-, який раніше використовувався лише в кількох словах (княгиня, графиня, кравчиня, майстриня), а тепер додається і до основ на -ець (борець — борчиня, виборець — виборчиня, мистець — мисткиня, фахівець — фахівчиня, видавець — видавчиня, продавець — продавчиня), і до основ на приголосний, які тривалий час вважались як такі, що не піддаються фемінізації (шеф — шефиня, ворог — ворогиня, член — членкиня, ворог — ворогиня, філолог — філологиня, фотограф — фотографиня). До речі, знаний український філолог Олександр Пономарів прокоментував цю тенденцію так: «“Продавчиня” звучить набагато краще, ніж “продавщиця”. Порівняймо: “кравчиня” від “кравець”, як “продавчиня” від “продавець”. “Фотографиня” − незвично, але відповідає законам українського словотвору, і до цього слова можна звикнути».

—  маркери: чоловіки- і жінки-політики;

— у множині і в різних відмінках вживаються дві форми: викладачки і викладачі; викладачок і викладачів;  організаторкам і організаторам;

— загальний чоловічий рід уникають не тільки завдяки симетричним жіночим і чоловічим формам (малярки і малярі ), але й завдяки заміні чоловічого роду на жіночий чи введенні множини (хтось сказала чи сказали — замість сказав); та завдяки ширшому вживанню слів людина, особа, когорта і спільнота: кожна людина (особа) — замість кожен із нас, журналістська спільнота — замість журналістки і журналісти;

—  якщо важливо наголосити на більшій ролі  жінок у чомусь, можна вживати фемінітиви у значенні загального роду: експертки, спеціалістки і т.д.;

— якщо вживання ґендерно симетричних форм переобтяжує текст, можна вдатись до стратегії нейтралізації: замість українські студентки і студенти протестували — українське студентство протестувало;

— варто уникати тверджень, які закріплюють у мові та свідомості ґендерні стереотипи (наприклад: Усі чоловіки — добрі керівники. Усі жінки — чудові підлеглі. У чоловіків є хист до менеджерської діяльності, а в жінок — до викладацької), зокрема, стереотипні способи репрезентації (коли у статті про творчість мисткині наголошують на її зовнішньому вигляді чи сімейному стані).

 

_______
Читать по теме:
_______