12 ноября в минской галерее современного искусства «Ў» прошел круглый стол «Возможно ли в Беларуси социально ориентированное искусство?». В дискуссии принимали участие эксперты, среди которых были художники Андрей Дурейко, Сергей Кирющенко, Михаил Гулин, философ Альмира Усманова, Ирина Соломатина и театральный режиссер Татьяна Артимович. Модератором круглого стола выступила философ Ольга Шпарага.

 

Ольга Шпарага, Сергей Кирющенко, Татьяна Артимович, Михаил Гулин, Андрей Дурейко //  фото: Алла Шарко

В ходе круглого стола обсуждались проблемы художественного образования, низкой политической культуры, отсутствия инфраструктуры, художественного активизма в Беларуси и другие актуальные вопросы современного искусства Беларуси. Возможно, оттого, что подобные дискуссии в Минске проходят редко, круглый стол превратился в съезд всех «художественных партий», каждая из которых отстаивала  свои взгляды и не всегда шла навстречу собеседнику. И хотя предмет дискуссии одинаково интересует всех художников и модератор дискуссии, Ольга Шпарага, постоянно направляла беседу в русло социально-критического искусства, невооруженным взглядом было видно, что сама идея критического искусства сегодня белорусскими художниками воспринимается без восторгов.

Для философа Альмиры Усмановой социально-критическое искусство означает «артикуляцию голосов несогласных (люди, которые несогласны с господствующим политическим режимом, с существующей социальной реальностью, с тем, что социальная реальность с нами делает)». Сегодня, по ее мнению, социально-критическое искусство почти всегда предполагает коллективный характер и может иметь только левые убеждения (Александр Клюге «Капитал», российская«Что делать» и т.д.): «Все эти проекты имеют внятный политический месседж. Второй вопрос — «за» или «против» чего они выступают. Можно быть «против» отчуждения, приватизации, финансовых капиталлов, расизма, ксенофобии и т.д. А если мы выступаем «за», то мы говорим о трех важных аспектах, а именно: реабилитация каких-то маргинальных фигур или социальных групп, в некотором роде придание им видимости, и это должно быть связано с позитивными репрезентациями, второе — это публичная сфера, с которой связаны такие вещи, как свобода слова и высказывания, и третья — это права».

Философ обозначает темы, которые считает наиболее интересными в социально-критическом искусстве: «репрезентация другого, опыт болезни, боли, насилия, это невидимые социальные группы (от инвалидов до нищих и других дискриминируемых групп), старость, травматические воспоминания, деньги и социальная жизнь», говорит о необходимости общения художников с различными социальными группами: «У каждого проекта или художника есть своя аудитория» и подчеркивает, что «социально-критическое искусство непродаваемо по определению».

На вопрос «Возможно ли в Беларуси социально ориентированное искусство?» Альмира Усманова отвечает «нет», но поясняет, почему в Беларуси оно или не существует, или существует в каких-то зачаточных формах: «Первое — это то, что мы испытываем в социально-критической жизни своеобразную форму социальной анемии. Люди парализованы и не готовы на политические формы объединения. А отсюда — проблемы невозможности кристаллизации коллективных интересов; неразвитость публичной сферы и неразвитость социально-критического дискурса, а отсюда и неразвитость социальной чувствительности к острым и болезненным темам».

Для художника Андрея Дурейко вопрос об актуальности социально-критического искусства в Беларуси связан с низкой степенью политической культуры. Он говорит, что эти этапы уже пройдены в демократических обществах, поэтому художника справедливо интересует вопрос: что есть революция в искусстве, а что — революция в политике. «Это две проблематики ХХ века, которые меня заботят, и я здесь всегда провожу линию. Часто говорят о черном квадрате Малевича, а я люблю говорить о красном квадрате, потому что он остается символом революции искусства». Полемизируя с тезисом Альмиры Усмановой о «невозможности продажи произведений социально-критического искусства», художник заметил, что высокие цены на произведения Йозефа Бойса связаны именно с его общественной деятельностью, то есть деньги приходят опосредованно: «Никто не платит гонорар президенту больше 300 тысяч в западном обществе, но все понимают, что любая его книга приносит порядка 2-3 миллионов. Точно также и с социально-критическими художниками». Андрей Дурейко считает, что в Беларуси уже существуют арт-группы, но об их деятельности ничего не известно: «У нас отсутствует структура открытых медиа или она очень слабая, но когда ты выходишь в интернет, эта проблема сразу решается. Все мы знаем акцию Алеся Пушкина, но кто хоть раз видел ее по телевизору? В Могилеве есть группа «Липовый цвет», кто-нибудь слышал о ней?».

 

 

Ирина Соломатина говорит о том, что современное актуальное искусство всегда социально ориентировано, а также связано с особым пониманием визуального языка. Для этого она считает важным еще раз обратиться к понятию актуального искусства: «Используя одно и то же слово — искусство, мы говорим и об искусстве XIX века, и о каком-то новом, актуальном искусстве, contemporary art. Я бы хотела проговорить, чем это новое искусство отличается от старого. Новое искусство появляется с приходом новых средств воспроизводства и новыми техническими отношениями в обществе. Принципиальное отличие этого нового искусства от искусства XIX века в том, что утрачивается значение руки художника. Функция руки художника переходит к глазу, то есть становится важным не продолжать производить изображения, а сделать нечто невидимое видимым». Актуальный художник, по ее мнению, отличается тем, что его публичное высказывание позволяет спровоцировать дискуссию в обществе: «Парадокс группы «Война» в том, что, с одной стороны, сама арт-среда их легитимировала арт-премией, с другой стороны, возникла огромная дискуссия о том, что это такое и кому направлено это высказывание».

Ирина Соломатина считает возможным социально ориентированное искусство в Беларуси и продемонстрировала работы (газету «Убедительная победа») художницы Марины Напрушкиной, которая живет в Берлине и озвучила больную тему нехватки выставочных и дискуссионных площадок в Беларуси: «Мне кажется, гораздо продуктивнее нашему государству не субсидировать белорусских художников для поездки на Венецианскую биеннале, а выделять деньги на выставки, которые можно было бы сделать здесь и сейчас, тем самым продолжать обсуждать современное искусство. Где те площадки, которые позволяют нам договориться о том, что для нас является современным искусством? Такое взаимоотношение просто необходимо и художникам, и критикам».

Марина Напрушкина / один из разворотов газеты  «Убедительная победа. 2 часть» // www.office-antipropaganda.com

Художник Михаил Гулин говорит о политическом искусстве так: «У меня часто возникают вопросы по поводу спекулятивной стороны политического искусства. Я имею ввиду не материальную составляющую, а то, что политическое искусство может быть сделано с неким расчетом. Тут отсутствует метафизическая сторона, о которой говорил Андрей Дурейко. О ней часто забывают. Актуальным у нас становится только срез четкой ежесекундной реакции, и мы забываем о другой стороне искусства. Я сам пытаюсь работать с некоторыми социальными темами, но этот момент спекулятивности меня пугает». Художник считает, что в Беларуси существует потребность в любом искусстве: «Есть ли у нас большие мастера, работающие, скажем, в русле традиции или модернизма?».

Андрей Дурейко: «Вот пример. У нас есть Музей современного изобразительного искусства. Только почему это «музей»? Правильно было бы назвать «ресторан современного искусства», учитывая его кулинарное прошлое и нынешнее состояние. Его представители не ходят на такие дискуссии. Мое желание выступить в Академии Искусств было проигнорировано руководством. И тут возникает вопрос политики в культуре. Эта ситуация вынуждает художника идти на улицу с плакатом. Ведь я всегда был критиком «Академии» не за то, что они академичны. Если бы они, как Кипренский, учили, если бы они Карла Брюллова боготворили… Ведь они выдают тенденции послевоенного сюрреализма, даже не Дюшановского, не Манреевского толка. Они выдают это за консервативный академизм. Но не надо нас обманывать. Чем больше я смотрю на белорусскую архитектуру, тем больше я понимаю, что форма определяет или символизирует сознание. Когда 17 лет назад замуровали ЦУМ, превратив стеклянные окна  магазина в амбразуры, а сверху поставили пирамиду, для меня стало ясно: люди готовятся к выстраиванию вертикали и к войне, к обороне. Это была моя метафора 17-летней давности, сегодня — это реальность».

Татьяна Артимович считает, что белорусские художники могут делать социально ориентированное искусство, но без инфраструктуры его развитие невозможно. Татьяна Артимович отмечает, что у нас не хватает активности зрителей: «Если заглянуть в интернет, то мы увидим, что белорусское общество достаточно активно и фэйсбук сегодня можно назвать виртуальной галереей социально ориентированного искусства. В интернет выкладываются видео и фотографии по поводу актуальных событий, и люди это обсуждают. Но почему в интернете мы можем позволить себе эту активность, а в публичном пространстве она не происходит?».

Сергей Кирющенко: «Когда мы говорим о социально ориентированном искусстве, меня интересует, что идет на первом плане — искусство или ориентация? В любом хорошем искусстве всегда есть социальная составляющая. Искусство должно быть многообразно, формы искусства постоянно развиваются и обращение художников к социальной тематике, безусловно, много даёт для развития искусства, но художник не может быть ни левым, ни правым. Ни в какой партии он состоять не может. Когда Поля Гогена спросили: «Почему ты не идешь на баррикады?», он, хотя и был революционером в искусстве, ответил, что сегодня он демократ, завтра роялист, а послезавтра — неизвестно кто. Художник не имеет права занимать никакой политической позиции, так как это уничтожает большую часть его восприятия». Художник считает, что группа «Война» — не художники, но отмечает, что акционизм вносит большой вклад в развитие искусства: «У них были очень остроумные акции, где-то хуже, где-то лучше. Но один раз на мосту они нарисовали член и он поднялся. И вот тут это стало произведением искусства. И это произведение останется. В советское время были художники, которые говорили о социальных проблемах, но опосредованно. И сейчас в Беларуси есть такие художники. Когда Алексей Лунев пишет «Нічога няма» или Михаил Гулин делает акцию «Я не партизан», она дает гораздо больше, потому что это говорят Художники. Почему остались акции Йозефа Бойса и Энди Уорхола? Потому что они были крупными Художниками. Но когда нам вещает политическая тусовка, где много недовольных людей, и я разделяю их недовольство, не нужно забывать, что мы все-таки говорим об искусстве».

Марта Шматова / участие в «Выставке по средам» в рамках «GlobalArtProject»

Альмира Усманова: «Я хочу пояснить, что я имею ввиду, когда говорю о левых и правых. Я вовсе не имею в виду факт партийной принадлежности. Это позиция людей, которые замечают несправедливость и имеют некоторую чувствительность к другому. И еще. Почему искусство — это не работа в общественной организации. Ясно, что человек, которому нужно решить задачу в рамках своей общественной организации, не прибегает к опосредованности эстетической формы, он находит более простые формы коммуникации. А у художника есть потребность в принципиально иной точке зрения, с принципиально иной позиции».

Ольга Шпарага: «Но не ведет ли это к напряжению с историей развития формы и тем социально-критическим жестам, который художник хочет сделать?»

Альмира Усманова: «Социально-критическое искусство, как и любое другое искусство, является социальным феноменом. И поэтому то, что делал, например, Василий Кандинский, или то, что делал Марсель Дюшан, особенно в исторической перспективе, рассматривается уже нашим нынешним контекстом как социальный жест». «Грань, разделяющая искусство и медиа, всегда ставит под сомнение статус художника. Когда современные художники обращаются к медиа и к политике, то часто они оказываются чужими на этой территории. Потому что большинство людей считает, что искусству место в музее. Таким образом, современный художник всегда оказывается на минном поле, он всегда оказывается виновным в конъюнктуре, так как обратился к сиюминутному».

Андрей Дурейко: «Я хочу сказать, что в практиках западных академий разделяют художника улицы и художника мастерской. Многие бы хотели видеть художника на баррикадах, но может оказаться так, что активный художник, как например, Питер Гринуэй, сегодня едет в Ватикан обсуждать проблематику новой религиозности, ренессанс которой бы наблюдаем на Западе, несмотря на все «педофилические скандалы».

Ирина Соломатина: «Нарисовать иконы и быть иконописцем и реагировать на то, почему сейчас идет возврат интереса в Европе к религии, — это две совершенно разные вещи. Если мы не будем их различать, мы не найдем общего языка. Есть фиксация на том, что «что-то» происходит с религией, и фиксация того, когда кто-то высказывается по поводу политической ситуации здесь и сейчас. Это реакция вполне конкретного художника на контекст, которого, вполне возможно, через 10 лет не будет».

Ольга Шпарага: «На мой взгляд, мы пришли к выводу, что социальный жест и эстетическая форма — не одно и тоже. В социальном жесте может быть эстетическая форма, они взаимосвязаны. Мне понравились слова Альмиры Усмановой о том, что социально-критический художник — левый в том смысле, что он чувствителен к несправедливости. Поэтому когда художник находит эстетическую форму для выражения своей чувствительности к несправедливости, он занимается социально-критическим искусством».

Александр Колесников, журналист: «Я бы хотел рассказать о белорусском сегменте стрит-арт проекта «GlobalArtProject», который организовали берлинские художники Дмитрий Врубель и Виктория Тимофеева. Активистам этого проекта (им мог стать любой человек на планете) предлагалось вместе с художниками прокомментировать какие-то важные актуальные события, происходящие в мире. В этом проекте белорусская проблематика поднималась очень часто. Проект рассчитан на интернет-зрителей, мы с самого начала договорились, что для нас интернет будет таким виртуальным музеем, но так получилось, что этот проект был представлен на последней Московской биеннале современного искусства. Я бы хотел привести три ярких момента: это глобальная «Четвертая выставка по средам» с изображением Муамара Каддафи, которого активисты повесили в Минске, в парке Бангалор. Это изображение Дмитрия Врубеля и Виктории Тимофеевой выставлялось в различных городах по всему миру. Второе — это «Выставка в метро», которая проходила в подземном переходе и представляла собой высказывание по поводу ситуации в Беларуси, — выставка, активное участие в которой принимала группа «Липовый цвет». А третье — это автономная социально-критическая стратегия художницы Марты Шматовой, которая на протяжении семи недель выносила свои картины на улицу. И вот эта стратегия Марты Шматовой является для меня примером активизма в Беларуси».

Альмира Усманова: «Я хочу сказать, что вопрос «Как это сделано?» — не вопрос философии, а вопрос актуального искусства. На это должно быть потрачено много усилий, труда, времени, и это должно интриговать. Должна интриговать форма. В данном случае я не берусь сказать, как это было сделано и насколько вопрос, как это сделано, тут уместен. С другой стороны, для актуального искусства важен вопрос о форме мысли: каким образом мы можем помыслить некоторые события так, чтобы это не совпадало с мнением медиа, с мнением соседей, бабушек».

Андрей Дурейко: «Есть высказывание Дюшана, которое мне кажется в этой связи очень любопытным. Он сказал, что «произведение искусства заканчивается тогда, когда зритель видит, как его сделал автор». Поэтому мне, например, сложно воспринимать некоторые вещи самого Дюшана, например, его сушилку для бутылок. Мне всегда кажется, что я интерпретирую: а то ли сказал автор? В этом и есть постфилософская деятельность художника, которую я называю концептуальной. Вопрошание, скепсис, критический анализ — и есть двигатель человеческого развития. В этом, возможно, и заключается задача художественного произведения».

Модератор Ольга Шпарага: «Мы завершаем нашу дискуссию, и мне хочется вернуться к словам Альмиры Усмановой, которая, отвечая на вопрос, почему у нас проблемы с социально-критическим искусством, говорит, что у нас мало дискурсов. Мало обсуждений и текстов. Может быть, поэтому и к обществу мы не чувствительны и что такое актуальное искусство не знаем. Потому что кроме практик современного искусства — важную роль играют их обсуждения. Интерес к этой теме есть, и нужно просто кропотливо писать тексты и всем вместе обсуждать современное искусство».

 

YouTube Трейлер

«Акция переименования метро Октябрьская» арт-группы «Липовый цвет» (02.12.2011)

 

Дискуссия, на мой взгляд, не произвела главного — выводов. «Что делать» каждый из участников понял по-своему. Я убежден, что для такой дискуссии нужны 2-3 площадки, в которых будут собираться художники схожих, а не противоположных взглядов. «Разделение» необходимо из-за специфики территории, на которой действуют художники (например, арт-активисты могут вполне обойтись без художественного образования и знаний истории искусств. В тоже время в каких-то иных территориях современного искусства, например, в живописи, такое отношение недопустимо). Таким образом, в дискуссии не оказалось правых и не правых. Судя по всему, каждый ее участник так и остался при своем мнении. Хочется надеяться, что наоборот.

Что же до могилевской арт-группы «Липовый цвет» (представители как раз социально-критического искусства), о которой на круглом столе разговор заходил несколько раз, то они неплохо себя чувствуют при отсутствии институций и низкой степени политической культуры. Совсем недавно «Липовый цвет» вышел в медиа и теперь живёт в пучинах интернета. Активисты этой группы не видят смысла в  таких дискуссиях, так как считают, что сегодня в Беларуси актуально только критическое искусство.

 

 

// Cтатья была предоставлена на конкурс текстов о круглом столе «Возможно ли в Беларуси социально ориентированное искусство?», организованный в рамках проекта «На пути к современному музею 2011. Конкурс молодых арт-критиков»

_______
Читать по теме:
_______