Режиссёр из Кыргызстана ставит в Минске спектакль по пьесе молодого белорусского драматурга.

11 и 12 сентября в Республиканском театре белорусской драматургии премьера – спектакль «Тихий шорох уходящих шагов» белорусского драматурга Дмитрия Богославского в постановке киргизского режиссёра Шамиля Дыйканбаева. Эта постановка откроет 22-й сезон, который в РТБД объявлен сезоном театральных экспериментов. О международном театральном проекте, о разнице актёрских менталитетов Азии и Европы, а также о том, каким должен быть современный театр, Александра Рябкова-Горькая поговорила с Шамилем перед премьерой.

Александра Рябкова-Горькая: Шамиль, как вы оказались в Минске? Как попали в РТБД?

Шамиль Дыйканбаев: В Москве есть Международная конфедерация театральных союзов, которая раз в два года проводит Чеховский фестиваль. В его рамках организуются театральные лаборатории для режиссёров стран СНГ. На одной из таких лабораторий я познакомился с Сашей Марченко (руководитель Центра белорусской драматургии – прим. авт.). А в прошлом году Саша совместно с одним из координаторов Чеховского фестиваля, Екатериной Черёминой, решили сделать международный театральный проект, где участниками стали бы молодые театральные деятели. И почему-то они остановились на мне как на режиссёре. Почему – не знаю (улыбается). Обязательным условием также было, чтобы драматург был белорусский. Поэтому Саша мне прислал разные пьесы.

Шамиль Дыйканбаев // источник фото: личная страница Ш. Дыйканбаева в Facebook

С пьесами Димы я был до этого знаком, но его ранние работы особого интереса у меня не вызывали. А потом я прочитал «Любовь людей» (пьеса Дмитрия Богославского – прим. авт.) и очень сильно загорелся этой пьесой, очень захотелось её поставить. Тогда, кстати, ещё не было постановки в театре имени Маяковского. Но потом Саша мне сказал готовить что-то другое, потому что и здесь готовился какой-то спектакль по этой пьесе. В Кишинёве я познакомился и с Димой – он туда поехал как драматург. Дима мне сказал, что пишет «Тихий шорох…». Он мне пересказал сюжет. «Ну, сюжет и сюжет…», – подумал я. Но позже он мне прислал эту пьесу, и я сразу понял: «Всё, я хочу её ставить». Это было в прошлом году, осенью. И вот спустя год мы открываем сезон в РТБД этой пьесой!

Дмитрий Богославский // фото: архив Центра белорусской драматургии

Дима бывал на репетициях?

Да, он очень активно участвовал в репетициях до недавнего времени. Пока шли читки, он редактировал текст. Мы разговаривали, мы спорили на читках, он высказывал свои предложения. Было активное творческое сотрудничество. Потом, когда я уже вышел на сцену, он как-то «слинял» (смеется), бросил нас. Наверное, за этим что-то стоит. Но думаю, здесь нет какого-то злого умысла.

Репетиция спектакля «Тихий шорох уходящих шагов» // фото: Константин Рябков

 

А по поводу чего были споры?

Дима как автор видит пьесу по-своему, а тут приходят новые люди, которые привносят что-то своё, личностное, другое… И режиссёр, и актёры, и композитор, и художник. Безусловно, рождается новое произведение. Основа, конечно, – текст пьесы, никто не спорит. Сюжет и слова, характеры, конфликт, безусловно, задаются драматургом. Но некие нюансы, штрихи, видение – это, хотим мы или не хотим, добавляется уже в процессе постановки. Ведь в театре живые люди, это не просто картинка, иллюстрация.

 

А в чём для вас заключается смысл этой пьесы?

Меня, честно говоря, этим вопросом уже достали: «Про что, про что?». Про что она может быть? Каждый режиссёр же почему-то за что-то берётся.  Для меня один из главных мотиваторов, который побуждает меня ставить эту пьесу, – это мысль о том, что человек за что-то цепляется в этой жизни… Не важно, из какой он социальной среды, не важно, откуда он родом, какой национальности… Каждый человек за что-то цепляется. Кто-то за работу, кто-то за семью, кто-то за память, за воспоминания, за прошлое, кто-то за колодец, который надо почистить. И, наверное, это «цепляние» даёт некий толчок к продолжению пути.

Репетиция спектакля «Тихий шорох уходящих шагов» // фото: Константин Рябков

И вообще, один из сильных образов в этом спектакле для меня – это образ дома. Дома как некого скворечника, абсолютно пустого, откуда улетели все птицы, как только повзрослели. Он остался пустым. Но это не семейная драма, сразу говорю. И мне не хочется чётко всё акцентировать: только про это или про это. Мне всё равно хочется, чтобы каждый зритель в спектакле услышал какие-то собственные ноты… Чтобы он, проецируя себя на эту историю, услышал свою боль, свои воспоминания, свои рефлексы. А не так, чтобы я направлял: «Думай только про это!». Я всё чаще прихожу к идее, что мы не должны заставлять зрителя думать, мы должны будить в нём что-то, а дальше, если это правильное зерно – оно прорастёт. Это моё сегодняшнее представление, может, оно потом изменится. Я помню, лет десять тому я считал, что театр должен быть другим…

 

И каким вы его видели?

Я думал, что театр должен учить, я точно это помню. «Нет войне! Да миру!» – такие вещи я думал. Я мыслил хрестоматийными, школьными понятиями тогда. Но так нас и учили! Я помню, нам говорили: «Где сверхзадача? Скажи мне, какая сверхзадача у пьесы?». И ты реально мучился, ты думал, ломал голову… Ведь было нужно, чтобы ты понял сверхзадачу драматурга. Да, но если это не пропущено через тебя, то какая же это сверхзадача? Это слова просто! А это должно быть что-то пропущенное через тебя.

 

А сейчас какое у вас отношение к театру? Что вы о нём думаете?

Сегодня мне хочется, чтобы театр был живым, интересным, талантливым, чтобы он был искренним прежде всего. Он может даже быть немного дилетантским, но он должен быть искренним. Дилетантским – это я говорю в хорошем смысле, это когда человек искренне ошибается! Искренне не знает, не владеет, может быть, профессией. А когда профессионализм такой суровый, прямой, «всезнающий» – он меня пугает. Даже не пугает, а оставляет немного равнодушным. А когда я вижу, что спектакль сделан человеком, который, грубо говоря, не знает никаких академических основ, которые нам преподают по режиссуре, но это сделано так искренне, на каком-то его «болевом» уровне, я сразу подключаюсь!

Репетиция спектакля «Тихий шорох уходящих шагов» // фото: Константин Рябков

 

Насколько вам тяжело было работать с пьесой? Мне она показалась очень многослойной, ближе к киносценарию. В ней есть необычные перебросы с одного действия на другое. Как-то удалось это решить?

Хорошее, «талантливое» произведение не бывает лёгким. И эта пьеса и вправду многослойная. Но каждый режиссёр, беря пьесу, находит в ней какую-то свою тему. Но иногда, конечно, приходится прибегать к некой деконструкции, когда, например, мне нужна вот такая идея. Я сейчас говорю больше о классических произведениях, с которыми хочется свои счёты свести. Не в смысле растерзать, а в том смысле, что ты уже много постановок видел и поэтому хочешь в пьесе найти что-то своё. Это как у меня с «Мамашей Кураж» было. Я всю пьесу перенёс в азиатские степи, причём в этнические, архаичные я бы даже сказал. Я убрал все немецкие имена, все названия европейских городов. Мне было важно показать степь. По одежде, по своей музыке, по своей атмосфере – это всё степь, это стало нашей историей. Мне именно через этот образ хотелось поговорить со зрителем. У нас же была недавно война, у нас стреляли, межэтнические проблемы есть до сих пор.

Сцена из спектакля «Мамаша Кураж и её дети» // фото из личного архива Шамиля Дыйканбаева

А с Диминой пьесой по-другому. Я заметил, что со многими современными пьесами так. Они если «бац!» – в меня попадают – то в них ничего «под себя» менять не хочется. С помощью этой пьесы хочется поговорить про нас, про себя, про сегодняшние, часто во-многом убогие вещи… И там нет смысла что-то менять. Я вот ставил Макдонаха в Киргизии. Пьеса про Ирландию, но в спектакле я ничего не менял, и зрителю всё было понятно, потому что история тоже наша. И эти гастарбайтеры, которые в Лондон ездят, и желание быть с кем-то – это такие общечеловеческие вещи. И не важным оказывается, что это Ирландия, про которую, поверьте, киргизы ничего не знают! Театр же должен быть про нас! Хотим мы этого или не хотим.

 

Легко ли было работать с актёрами? Чувствовалась ли разница в менталитете?

Да, безусловно, у нас разный менталитет. Но я-то не первый раз работаю с русскими актёрами. Когда я учился в Москве, то выпускал спектакль с русской актрисой. Я работал в театре «Ильхом» – это Ташкентский русскоязычный театр, я в Бишкеке работаю с русскими актёрами. Но есть такой момент… Всё равно до сих пор сохраняется некое постсоветское культурное пространство, где ощущается, что все учились по системе Станиславского. Поэтому общий язык найти можно.

Другое дело, что есть разные уровни темперамента. Допустим, я точно знаю, что здесь и в Москве сначала надо поговорить о роли, надо её осознать, понять. Это особенность местной актёрской психотехники. С азиатским актёром надо меньше говорить, ему надо сразу что-то «подкинуть» – и он подключится и сразу начнёт творить. В этом есть свои плюсы и свои минусы. Плюс, конечно, в темпераменте, а минус в том, что актёр сам порой не понимает, что он делает на сцене (смеётся). Но если он талантлив, то законы ему не писаны. А с белорусскими актёрами… Вот сейчас мы уже выходим на сцену, и я вижу, как после того, как мы проговорили, они начинают со своей ролью сживаться, я вижу, как начинает расширяться роль. Не просто усваиваются слова, нужные эмоции, но возникают какие-то подтексты, более глубинные вещи… И так и должно быть. Мне с актёрами нравится здесь работать. И это не дежурная фраза, как режиссёры обычно говорят, что всё прекрасно. Вот честно! Искренность есть пока в наших репетициях, а это дорогого стоит!

 

А вы сами выбрали актёров или вам предложили?

Нет, я сам! Это принципиально. Я приезжал в марте, смотрел спектакли, смотрел видео, провёл с ними читки и только потом уехал. Я считаю, что 50 процентов успеха – это актёры. Ведь спектакль – это и есть актёры. Каким бы гениальным режиссёр ни был, но если нет у тебя актёра – не будет и спектакля.

 

И кто в главных ролях?

Максим Брагинец, Константин Воронов, Игорь Сигов, Саша Марченко, Людмила Сидоркевич, Вероника Буслаева, Анастасия Боброва, Валентин Соловьев. Но в первую очередь это история Максима, конечно. Насчёт него я долго сомневался, потому что по пьесе у Димы главному герою 44 года! А Максим совсем молодой. Но у него есть какие-то внутренние возрастные вещи, то, что называется «повидал жизнь, есть опыт». Ведь Гамлета не обязательно играть в 35-40 лет. Гамлетовские вопросы могут и в 20 лет у человека возникнуть. Это зависит от сложности внутреннего мира человека. И мне кажется, что в этом плане Максим осилит роль.

Репетиция спектакля «Тихий шорох уходящих шагов» // источник фото: cbdrr.org

 

Какие у вас планы на театральный сезон?

Я вернусь в Киргизию. Там я штатный режиссёр нашего Национального театра. Но сильно я к нему не прикован. Помимо этого я преподаю. У есть меня свой актёрский курс в местном университете. Это основное. Пока с Национальным театром у меня конкретных планов нет.

Кроме того, у меня есть своя молодёжная театральная студия. С ней мы репетировали пьесу Олжаса Жанайдарова «Беруши». Мы начали в мае, прервались на отпуск, сейчас вернёмся и продолжим.

Ещё у меня есть пока устный контракт с одним нашим областным театром. Там что-то буду выпускать. Вот это ближайшие планы. А в целом много у меня планов. Надо же работать, ставить! Как по-другому? Я не понимаю: как?!

 

Но вы довольно своей профессией? Вас она не «напрягает» иногда? Не хочется всё бросить?

Хочется… Честно скажу, иногда возникает это желание. Но после хорошей репетиции, когда идёшь домой, понимаешь, что вот оно – счастье. Это же процесс, и жизнь человека – процесс, где есть конфликт: так я делаю или не так? Зато если ты обретаешь некую гармонию, то, наверное, есть в этом какой-то смысл. Вообще, я не хочу философствовать… Время покажет. Мне всего ещё 30 лет. Что я знаю о жизни? Ничего! Ни о театре, ни о жизни. Предлагаю лет в 50-60 встретиться,  и я тогда что-нибудь умное скажу. А сейчас я пойду на репетицию…

Репетиция спектакля «Тихий шорох уходящих шагов» // фото: Константин Рябков

_______
Читать по теме:
_______