9 декабря 2014 г. в РТБД состоится премьера спектакля «Мабыць?..» в редком для репертуарной сцены Беларуси жанре вербатима. Александра Рябкова-Горькая побеседовала с режиссером Александром Марченко об особенностях новой постановки и сложностях работы над документальным материалом.

Когда я прихожу на интервью к Александру Марченко, на столе уже лежит диктофон. Это не случайно. Новая документальная постановка Александра «Мабыць?..» (драматург — Дмитрий Богославский) состоит из интервью различных людей. Жанр постановки определён как «голоса вокруг наших вопросов», и эти голоса порой настолько громкие, что даже врываются в нашу с режиссёром беседу…

Александр Марченко

 

Голос из диктофона Александра Марченко. Сергей Т.: «Если вот посмотреть… если кино снимать, то надо начинать с моего двора. Камера может захватить следующее, вот, смотри: хаммер, вот тут хаммер, дальше мы ведем, ведем, ведем, чуть-чуть правее и там детская площадка. На детской площадке какой-нибудь ребенок играет, и обычно в маленькой машинке сидят девочки. Курят. И почему-то всегда другие девочки… на детской площадке. И если дальше, если прострелом брать — мусорка. То есть там собран… весь контраст нашей жизни» [1].

Александра Рябкова-Горькая: Саша, как возникла идея этого проекта?

Александр Марченко: Документальный театр существует не первый год. Это совершенно понятно. Но на нашей территории он представлен не очень широко. Наверное, только у «Свободного театра», о котором не принято говорить в широких кругах, были очень интересные спектакли, сделанные в эстетике документального театра (подробнее о документальном театре ЗДЕСЬприм. ред.).

Интерес у меня к этому жанру был давно. Два года назад по просьбе драматургов, которые работают с Центром белорусской драматургии, я пригласил Любу Мульменко. Это российский драматург, которая в этом ключе очень многое делает. Она, например, с командой единомышленников  приезжает в театры различных городов и пишет пьесу о городе. И потом в театре эту пьесу ставят.

Любовь приехала к нам, провела здесь свой мастер-класс. Рассказала нам, как это все делается. В финале мастер-класса мы рассуждали о том, какой могла бы быть пьеса о Минске. И в процессе наших рассуждений возникла идея о поиске «тайного беларуса». Мы стали рассуждать на тему того, кто такой беларус, что является его отличительными признаками, что для него важно. Так, размышляя на многочисленные темы, —  начиная от картошки, монологов колорадского жука, хорошего качества дорог, зубров (у которых в нашей стране есть паспорта), до каких-то бытовых вещей, — мы пришли к выводу, что это довольно интересная идея. Изучать реальность таким вот документальным способом.

Понадобилось какое-то время, чтобы обсудить это с руководством театра, придумать план стратегических действий, обратиться к актерам, чтобы попытаться заразить их этой идеей, и попробовать реализовать этот замысел. Я знал, что возникнут сложности в технологии. Ведь актер должен был сам найти человека, роль которого ему было бы интересно исполнять, взять у него интервью. И это вызывало трудности, потому что моим коллегам хотелось какой-то шпаргалки: как брать интервью, где искать человека, как к нему подступиться и т.д. Какое-то время мне им было нечем помочь…

 

Но потом появилось первое интервью?

Да. Потом произошел волшебный случай. У меня случился конфликт с ревизором в транспорте. Он стал бить меня по плечу и требовать талончик. Меня это сильно разозлило, я наговорил ему каких-то гадостей, даже что-то вроде: «Научитесь себя вести, скоро ЧМ по хоккею, а вы Родину позорите!». Несло меня сильно, в общем. На что он сказал: «Вам вообще не угодишь, одному не трогай, другому не кричи». Талончик был, конфликт закончился. Я поехал дальше и размышлял на тему, как интересно человеку этому работать. Он постоянно «отгребает» вот так, многое видит в социальном плане…

А потом спустя какое-то время я опять ехал в трамвае и увидел, что он стоит на улице. Меня просто вынесло к нему. Я подошёл, сказал: «Вы меня, наверное, не помните», — он ответил, что помнит. Я ему рассказал всю историю и сказал, что хотел бы взять у него интервью, потому что делаю спектакль.  На мое счастье, он оказался довольно контактным человеком и согласился. В итоге, мы поговорили обо всём том, о чем я размышлял. Почему он в расцвете сил работает на подобной работе, почему у него такая жизненная философия…

Голос из диктофона. Паша, контролер: «И фирма у меня была, и машина хорошая, а сейчас я просто ревизор. Никому ничего не должен, и работаю на государственной фирме, вот и все. Я считаю, что просто берегу свои нервы – больше проживу, у меня три пацана растут. Знаешь, одному 17-18, сейчас поступать, пробиваем академию, чтобы поступил мальчишка. Второму 12, изъявил желание поступить в кадетский колледж… корпус. Пожалуйста, почему нет? И третьему, первоклашке – семь лет. Поэтому куда-то лезть? Сейчас можно было бы, конечно, заняться чем-то… Сейчас друг звонит, предлагает, и в принципе можно было бы ехать. Но нужно все бросить, и заниматься бизнесом в Москве, есть авто-бизнес, есть мойки, можно сервисом там…  можно наладить, но не хочется».

И вот это было первое интервью, которое я записал и продемонстрировал коллегам в качестве образца. Надо здесь ещё вернуться назад и сказать, что в союзники я позвал Диму Богославского. Это очень важный момент. В работе с Димой я понимал, что  застрахован, потому что он сможет с этим материалом обойтись правильно. Так стали появляться интервью.

 

Как вы искали героев? По какому принципу?

У всех были очень разные принципы. Ведь мы затрагиваем такие темы, к которым не каждому хочется прикасаться… Например, в одном из интервью девушки рассказывают о насилии. Кто-то, как Вероника Буслаева, взял интервью о том, что является для человека очень значимым в жизни, помимо, например, профессии. Вероника много времени проводит с животными, и у нее перед глазами есть пример людей, которые относятся к этому еще более значимо.

Максим Брагинец пошел к футбольным фанатам, потому что в этой среде все неоднозначно. Мы знаем, что это движение очень мощного уровня «громкости», внутри него возникают какие-то экстремальные действия и группировки (по отношению к футбольным фанатам можно даже услышать слово «фашизм»). При этом философия таких активных людей вызывает большой интерес, там звучат какие-то совершенно неожиданные формулировки.

Голос из диктофона. Футбольный болельщик: «Нет-нет. Что касается положительных: высококультурные люди, более открытые люди, люди боле честные и трудолюбивые. Люди более интересные. То есть, они более творческими даже кажутся личностями. Ну, это из положительных. Вообще присутствует такое чувство, что белорусы — это люди, которым можно довериться. Есть такое. Ну, а что касается негатива, да ты сам сказал, на самом деле люди более толерантные. Есть вещи, когда толерантность приходит на помощь белорусам, да? У нас так сложилось, так получилось, что мы более мягкие. Нашим людям не хватает, что ли, злости такой, доброта должна быть с кулаками».

 

Ты, как идейный вдохновитель постановки, как-то контролировал процесс интервью?

Когда я начинал это делать, мне казалось, что все будет гораздо более экстремальным, радикальным. А интервью оказались очень человеческими, с какой-то такой очень понятной позицией поиска баланса. В том, что говорили люди, была очень стойкая позиция спокойного принятия мира. На разном уровне. Поэтому они автоматически формировали и моё новое восприятие этого материала и того, как он будет дальше выстраиваться.

В принципе, только одно интервью из принесенных не вошло в спектакль. Сейчас я уже понимаю, что оно могло тоже прозвучать, но сказанное было довольно пустым. Хотя это могло бы быть интересной краской для меня как для режиссёра, потому что на фоне остального важного и звенящего был бы пустозвон. Но сработал своеобразный момент бережного отношения к тем людям, которые нам открылись. Потому что они все же сделали мужественный шаг нам навстречу, понимая, что это прозвучит со сцены. И для них это все-таки не очень комфортно. Несмотря на то, что мы не даем каких-то полных сведений об этих людях.

 

Вы их позовете на премьеру?

Безусловно! Не все, конечно, смогут прийти. Потому что есть, например, интервью одного деда-полешука, который вряд ли доедет до нас. Да и вообще ему это вряд ли интересно. Но он был нам очень нужен. Нам было интересно, что думает человек, всю жизнь проживший в глуши.

Репетиция спектакля

 

Почему тебе вообще так интересен документальный театр?

Я вдруг понял, что этот способ очень доступен для современного зрителя. Потому что театр, который художественно обрабатывает реальность, даже если делает это очень хорошо, не всегда соотносится с действительностью. Для меня самым важным является то, что  документальный театр — это возможность превратить театр из «храма искусства», вознесенного куда-то высоко, в площадку для диалога. Есть такое представление, что сцена специально поднята над миром, на нее выходят небожители, они что-то вещают и это должно быть как минимум стильно, а как максимум золотом покрыто. И это как-то совсем не соотносится с тем, что человек видит в реальной жизни, когда выходит из театра. Может быть, его это, как способ побега от действительности, и устраивает, но я рассчитываю на того зрителя, который не убегает от реальности.

 

На твой взгляд, белорусский зритель готов столкнуться с реальностью в театре?

Понимаешь, я не знаю. Не знаю. Но я по этому поводу уже перестал переживать. Я просто решил, что нужно выяснить, насколько белорусский зритель к этому готов. Люди, приходящие на читки в ЦБД, своим фактом существования доказывают, что есть зритель, которому это интересно. Они размышляют с понятных мне позиций сегодняшнего человека, который живет в сложном мире. В этом мире идут войны, происходят разнообразные события, которые каждый воспринимает по-своему. Кто-то пытается защититься путем отрицания того, что происходит, а кто-то активно подключается к процессу. Для меня очень важно зафиксировать этот процесс, понять, что сейчас происходит.  

Голос из диктофона. Ира, волонтер: «Мои друзья принимают меня такой, какая я есть. Я же не хожу с транспарантами, не заставляю их делать что-то силой, не принуждаю. Это мое, и я так же не лезу в их пространство. Я же не прихожу к вам домой и не рассказываю, как должно быть. Мне сотрудник на работе сказал: что это у тебя вКонтакте на стене дворняжки какие-то страшные? Ну, не нравится – не смотри, что я могу ответить? Что ты лазишь ко мне на стену, смотришь моих дворняжек? А у него был какой-то кот. Сотрудник увидел мою кошку, сказал, ой как замечательно, это твоя кошка? Моя Лада, тоже, замечательная Лада, но какие-то там, на улице, дворняжки – это дворняжки. Хотя до этого они были такими же. Собака – это не игрушка. Одни выкидывают, другие травят, а третьи помогают».

 

Я так поняла, что для тебя в этом спектакле важен в первую очередь текст? Но его же очень много!

Его действительно очень много.

 

Не устанут ли зрители?

Не знаю. На репетициях мы делаем все как есть, каждое из этих интервью, и интерес мой никуда не пропадает. И интерес моих коллег тоже, они не выключаются из процесса, не говорят, что им скучно и что-то надо вырезать. Хотя какие-то вещи мы сокращаем по ходу. Где-то нам кажется, что мысль дублируется или уводит в сторону от основной темы. Очень приятно в этом находиться, потому что это живой процесс. И мне нравится, что весь строительный материал, который есть – это люди. Люди, поговорившие с нами, и те, кто воплотит их голоса на сцене. Я сознательно отказался от декораций, хотя изначально мы с Юрием Соломоновым (художник-постановщик спектакля — прим. ред.) хотели сделать визуальный образ. Но потом ушли от него напрочь. Но я повторюсь, мы делаем это осознанно, потому что мне интересно посмотреть, выдержит современный человек такую конструкцию или нет?

 

Предполагаешь ли ты, что спектакль будет меняться с течением времени? Может быть, добавятся новые интервью?

Интервью новых там не будет. Может быть, будет меняться ракурс. Потому что текст интервью звучит именно так, как он был записан на диктофон. Текст исполняется актером практически в документальной манере. То есть он его не искажает и старается не исказить подачу персонажа. Актер старается передать даже какие-то речевые характеристики героя, добавляет какое-то количество жестов, которые он успел зафиксировать во время беседы. Но вокруг это интервью есть еще этюды, которые делают другие актеры,  транслирующие наше отношение к тому, что звучит.

Кроме этого, в спектакле принимает участие замечательный музыкант Егор Забелов (композитор, музыкальный руководитель спектакля — прим. ред.).  Он также реагирует на происходящее посредством своего инструмента, и это у него получается очень талантливо и эмоционально.

Получается своеобразное «поле» самых разных реакций. И оно может меняться. Но сами интервью, их количество меняться не будут.  Тут скорее можно делать спектакль «номер 2», «номер 3» и» номер 4» (смеется).  И у меня есть уже идея нового документального спектакля, которую одобрило руководство театра. Но об этом в другой раз.

 

В тексте звучат сразу три языка: белорусский, «трасянка» и русский. Это нетипично для РТБД: здесь обычно играют на беларуском языке. Как тебе удалось отстоять это многозвучие?

Это было сложно. Потому что одна из задач нашего театра – поддерживать белорусский язык. Я это понимаю и стараюсь этой задаче следовать. При этом я испытываю некоторые трудности, которые хорошо описал в интервью Андрей Савченко.

Голос из диктофона. Андрей Савченко: «Тут безумоўна важна што… як сказаць…праблема, якая, якую мне ўдалося перажыць, э…, гэта праблема агрэсіўнага ўспыняцця, як бы, калі цябе, проста як носьбіта, успрымаюць агрэсіўна і першая рэакцыя, гэта таксама агрэсія, якая вельмі цябе захоплівае і хочацца там адстойваць права, неяк вельмі актыўна паводзіць сябе, але даволі хутка зразумеў, што гэта шлях да канфлікту, шлях да непаразумення, шлях да таго, хто хутчэй за ўсё вось з гэтымі, як я маю на ўвазе актыўнымі носьбітамі, актыўнымі прапагандыстамі мовы, хутчэй за ўсё ўзнікне вось менавіта тая дыстанцыя, якую людзі не захочуць скарачаць. Таму мая моўная палітыка – гэта…абаяльнасць, жарт, прыклад, прапанова ў тым, што гэтым можна карыстацца і гэта той кладзезь які сапраўды, сапраўды мы мала ведаем».

В спектакле изначально звучит звукоряд записанных ответов. И я просил артистов спрашивать у героев, на каком языке им удобнее будет говорить. Большинство из них изъявило желание говорить на втором государственном языке — на русском. И мне кажется, что для моего понимания белорусского языка и для того, как ему можно помочь, нужно больше, чем просто перевод речи этих людей на белорусский. Потому что зритель в спектакле столкнется с реальной картиной мира. Нашего — белорусского мира. С тем, что: да, мы считаем себя белорусами, и в то же время мы не говорим на этом языке. Это явилось тем фактом, который убедил нашего художественного руководителя, также ратующего за то, чтобы спектакли в театре шли на белорусском.

 

Почему такое название у спектакля — «Мабыць?..»? Ведь в тексте нет особых сомнений и нет большого количества «наверное»?

Название такое, потому что мы ни в коем случае не берем на себя роль истины в последней инстанции.  Например, Денис Паршин на худсовете спрашивал: «Почему эти люди, ведь можно было найти интереснее?». Можно было, но сегодня и сейчас в фокус нашего зрения попали именно эти обычные люди. Но с ними нам было интересно общаться, каждый из них произносил какие-то искренние, правдивые вещи…

Голос из диктофона. Алесь Пушкин: “І ўсё верушчыя, усе трымаюць у машынах іконкі. І парушаюць правіла.  Я ўражаны. Едзем з жонкай, вязем дзяцёнка малога ў санаторыю ў Салігорск. Вузкая дарога на Салігорск, вельмі дрэнная. Едзем на мікрааўтобусе, маршрутка, вот эта – Салігорск, каторая з вакзала едет Салігорск-Мінск, Мінск-Салігорск.  Едет чалавек па такой вузкай дароге, абстаўлены іконкамі, іканастасамі. І ўсю дарогу трэндіт па телефону. Я сяджу каля яго, ну там на першых радах, я гляджу – вузкая дарога, вечна там што-небудзь прыходзіцца лав’іраваць, аб’язджаць машыну эту. І вот такі праваслаўны едет. Да. І ў мяне ўсё вось тут вось трасецца. Да. Таму што я еду з жонкай і з дзяцёнкам. Дык можа вось гэта тэма цікавая? Чаму так устроен мір?

Вот Алесь Пушкин говорит, «может это тема». Мы ведь понимаем, что сегодня драматургия находится не то, что в кризисе, но в поиске нового героя. Было понятно, кто является героем в эпоху соцреализма, кто — в эпоху классицизма, а сегодня это очень сложный вопрос! Я говорю с позиции «возможно», «наверное», «мабыць», потому что возможно, это так. И оставляю зрителю возможность реагировать на это так, как он хочет.  Еще я попросил артистов написать для программки спектакля фразы с использованием слова «мабыць». Надеюсь, это послужит для зрителя камертоном к восприятию нашего спектакля.

 

[1] Орфография и пунктуация драматургического текста сохранены.

 

// фото из личного архива Александра Марченко

 

Мнения авторов не всегда совпадают с позицией редакции. Если вы заметили ошибки, пожалуйста, пишите нам.

_______
Читать по теме:
_______