Дискуссия, прошедшая в галерее современного искусства «Ў» 12.03.2012, подводит итоги работы приглашенного редактора Тамары Злобиной на портале Art Aktivist.

В дискуссии приняли участие: Татьяна Артимович (театральный режиссер), критик, Ольга Гапеева (поэт, переводчик, лингвист, гендерный исследователь), Антонина Слободчикова (художница), Ирина Соломатина (гендерный исследователь), Альмира Усманова (философ)

Модератор дискуссии: Тамара Злобина, квир-социалистка и феминистка, соредактор журнала социальной критики «Общее» (Украина-Румыния), приглашенный редактор журнала «Art Aktivist»

 

Тамара Злобина: Сегодня мы подводим итоги моей работы в качестве приглашенного редактора на портале Art Aktivist. Все началось с осознания необходимости внести тему «Феминизм в искусстве» в белорусский контекст. Важно было нарушить традиции молчания, когда о женском не говорят, тем более о феминизме. Ведь все, что связано с феминизмом, в консервативных патриархальных обществах, которыми являются все общества постсоветского пространства, надо обходить, замалчивать или демонизировать. Дискриминация присутствует в культурном поле точно так же, как и в обществе: она воздействует на художниц, на их успех. Я буду говорить о том, как это все работает, как это происходит на практике. Вместе с белорусскими экспертами мы попытаемся ответить на вопросы, как и с чем нужно бороться женщинам-художницам в Беларуси, чтобы утвердить свое право на полноценную карьеру в искусстве, как организовать необходимое для этого пространство и нужно ли это делать вообще.

В 70-х Линда Нохлин написала свой известный текст «Почему не было великих женщин-художниц?». Он был опубликован на сайте Art Aktivist для того, чтобы мы еще раз его прочитали и осознали. На поставленный вопрос можно ответить через ряд смежных вопросов: каким образом было организовано общество в тот период, о котором говорит Нохлин, и был ли у женщин доступ к образованию? Или был ли у них доступ к профессиональной художественной деятельности? Ничего такого не было. Тогда каким образом женщины вообще могли становиться художниками, если они не могли получать образование, заниматься публичной деятельностью? То есть они вообще не могли делать карьеру, и только потому, что были женщинами. А если какие-то женщины умудрялись работать вне дома (а это были, как правило, дочери художников), то они сталкивались с огромными трудностями, поскольку занимались «не своим делом». И потом из истории искусств они исчезали, неприлично было писать про таких «неприличных» женщин.

Сегодня женщины имеют доступ к образованию, публичной деятельности, но некоторые проблемы остались. Феминистское искусствоведение предлагает обратить внимание на три момента. Первый — это то, каким образом организовано общество, в котором происходит культурная деятельность женщин. Чтобы понять ситуацию в Беларуси, вспомним слова Лидии Ермошиной, председателя Центризбиркома РБ, о женщинах на уличных протестах:  «Сидели бы дома, борщ варили, а не по площадям шастали. Это позор для женщины — участвовать в подобных мероприятиях. Я еще понимаю, когда она девица дурная, молодая. А когда женщина в возрасте идет, значит, извините, у нее что-то с интеллектом не все в порядке». Это мизогинное утверждение, то, что в феминисткой теории называется hate speech — высказывание, которое унижает, возбраняет присутствие женщин в публичном поле. И если продолжать анализировать, как устроено общество и как в нем работают гендерные стереотипы, то подобную дискриминацию можно увидеть на всех уровнях.

Пребывая в Беларуси, я проводила феминистские воркшопы, и одним из заданий было проанализировать свой вечер и количество домашней работы, которую выполняет женщина. Нужно было взять листок бумаги и от того момента, как вошли в дом, и до того момента, как уснули, записать по минутам, сколько времени было потрачено на домашнее хозяйство. Результаты участниц были от 27 минут до 2-х часов (работы по дому). Если бы мы говорили о целом дне, а не только о вечере, то это время бы увеличилось.

Невидимая домашняя работа забирает у женщины очень много времени: 8 часов на работе плюс еще 4 часа дома — все это 12 часов. Это труд, и он ощутим, люди устают. И женщины-художницы также являются и матерями, и женами, и они тоже уделяют время домашнему хозяйству. И это время может не учитываться, не считаться за работу, но это очень сильно влияет на профессиональную деятельность и на те возможности, которые есть сегодня у женщины. Если у женщины-художницы есть ребенок и семья, то времени на выставки и карьеру будет оставаться намного меньше.

 

Поэтому первое предложение феминистского искусствознания заключается в том, чтобы взглянуть на то, как организовано само общество: что делает в нем женщина в реальности, и как оценивается её работа. Вторая стратегия — это критика канонов, поиск художниц, которые были активны исторически, но их вклад в историю искусства не был оценен из-за их пола и предрассудков. И третья стратегия (именно то, что мы будем делать сегодня) — создание символического пространства для женского искусства, или, как говорила Вирджиния Вулф, «создание своей комнаты». Это место, где женские реплики могут звучать свободно, получать позитивную оценку и поддержку. Говорить в пространстве, где твое высказывание может быть воспринято негативно, достаточно тяжело. Часто художницы, которые работают со специфическими женскими темами, пытаются уклониться от феминистского прочтения своих работ, потому что считается, что есть «престижные» универсальные темы, а женское — это узкое, очень частное. Но реплика о самом частном моменте может показать, каким образом устроен мир. Иерархию между частными темами и темами универсальными нужно разрушить.

 

Ирина Соломатина: Я феминистка уже много лет, и когда Тамара на портале Art Aktivist стала целенаправленно публиковать феминистские тексты, мне стало немного страшно. Потому как у меня есть опыт общения с консервативной белорусской арт-средой и я боялась, что начнутся негативные комментарии и придется подключаться и защищать опубликованные тексты, а все это занимает массу времени. Но этого не случилось, и нужно радоваться, что текст Линды Нохлин «Почему не было великих художниц» имеет более 1.500 просмотров и ни единого негативного комментария.

Мне бы хотелось начать с философского контекста. У Ольги Шпараги, белорусского философа, есть курс лекций «Как и зачем быть современным?». И первая лекция начинается с размышления о том, что философию можно определить как «форму понимания себя, других и предметного мира, как они существуют в той или иной культуре и в том или ином обществе». Ольга обращается к Хайдеггеру, который определил философию как «обращение к целому и захваченность экзистенции», то есть моего существования. Если попытаться перефразировать Хайдеггера, то можно сказать, что феминистская философия позволяет женщинам «видеть особым образом самих себя в мире, причем не в абстрактном, а в мире нашей собственной конкретной жизни». Артикуляция и изучение своего женского опыта дает женщине свободу и уверенность в ощущении себя самой, в том числе и профессиональном арт-пространстве. И это касается не только вопроса борьбы с дискриминацией. Это прежде всего работа с самой собой, со своим опытом и со своим окружением, и такая работа позволяет художнице быть современной.

Еще один момент. В рамках проекта «Радиус Нуля» в своем выступлении я рассказывала о женских выставках, которые по определенным причинам вытесняются «на обочину истории». Возможно, о них быстро забывают, потому что никто не занимается систематическим сбором и учетом, анализом, архивированием этих проектов, и в итоге по ним нет справочной литературы. Нельзя прийти и взять в библиотеке книгу под названием «Феминистское искусство Беларуси» или «Современной женское искусство Беларуси». Опять же, итоговая выставка проекта «Радиус нуля. Онтология арт-нулевых» отчетливо продемонстрировала то, что в ходе реализации проекта гендерная тема не была достаточно проговорена как серьезная и важная. Кураторы признали, что упустили момент отсталости и консервативности белорусской арт-среды («Мы должны были предусмотреть, что без напоминания, что художником в Беларуси может быть и является не только мужчина, эксперты не вспомнят о женщинах. Так и случилось»). Получается, что за целый год работы над проектом участвующий в ней коллектив авторов так и не смог найти ответа на «вечный вопрос»: «…Если женщины действительно равны с мужчинами, то почему среди женщин никогда не было великих художниц (композиторов, математиков, философов) или почему их было так мало?» (вопрос, поставленный Линдой Нохлин в 70-е). Возможно, потому что такой вопрос кураторами даже и не ставился?

Хотя в 2002 году Центр гендерных исследований при ЕГУ выпустил календарь «Женщины Беларуси творцы культуры», в котором представлены двенадцать художниц, работавших в разное время на белорусских землях. Но эти двенадцать имен — крошечная вершина огромного айсберга, называемого женским творчеством. Кроме того, в издательстве ЕГУ вышли книги «Антология гендерной теории» (2002 ), «Гендер и Трансгрессия в визуальных искусствах» (2007) и другие. То есть литература, позволяющая разобраться в теме, уже есть.

Еще я хотела бы обратить ваше внимание, что мы обсуждаем тему «Возможно ли в Беларуси феминистское искусство?» в галерее «Ў», где сейчас проходит выставка «ЯНО ТУТ» Антонины Слободчиковой, представительницы молодого поколения белорусских художниц. Я рада, что мы можем посмотреть на эту экспозицию таким феминистским взглядом, то есть сопоставить этот опыт со своим собственным и тем самым разделить его.

Хочется также напомнить, что в феврале в Беларуси был поставлен спектакль «Монологи Вагины», где  Кристина Вязовская и Светлана Сугако представили свое видение известной пьесы американки Ив Энцлер. В основу пьесы легли реальные (документальные) истории различных женщин. Для Беларуси это очень хорошее явление в арт-пространстве, так как появилась группа из 7 активных женщин-актрис, которые сделали отличный спектакль, отыграли его в  двух городах и вызвали бурю интереса со стороны зрителей.

 

Тамара Злобина: Я хочу передать слово Вольге Гапеевой, чтобы она рассказала о языке и культурной проблематике.

 

Вольга Гапеева: Дзякуй, Тамара. Я таксама хачу пачаць з падзякі Сяргею Шабохіну, які патэлефанаваў мне з пытаннем, ці не хачу я напісаць тэкст.

Па-першае, хацелася адзначыць, што ў апошнія гады ўвогуле па ўсім свеце ідзе поўны адкат ад левых ідэй. Мы назіраем гэта не толькі ў нашай краіне. Гэты глабальны крызіс ідэй не можа не адбівацца на гендарных даследаваннях, фемінісцкіх. Таксама, як казала Ірына, праходзіць менш выстаў і становяцца папулярнымі іншыя тэмы, напрыклад, урбаністыка.

Але, звяртаючыся да феміністкай лінгвістыкі, сама магу сказаць, што гэта вельмі балючае пытанне для мяне. На тэрыторыі Беларусі, калі вы раптам думаеце абараняць кандыдацкую дысертацыю на такую тэму, то можаце нават не спрабаваць. На ўзроўні дыплома гэта яшчэ можа прайсці.

Калі я сама навучалася і гэтым цікавілася, гэта быў недзе 2003 год, у спісе былі такія прадстаўленыя тэмы, як «Sexism and language» і можна было такое выбіраць. Курсавая, дыплом, але пра дысертацыю можаце не пытацца. Гэта персанальны досвед. На лінгвістычным полі гаварыць пра гендар вы можаце толькі тады, калі ў вас ёсць статус. Магчыма, такое ёсць не толькі ў акадэмічнай сферы, але і ў літаратурнай, магчыма, у мастацтве таксама. Я вяду да таго, што, каб мець магчымасць прамаўляць пра тое, што я мужчына ці жанчына, і праглядаць гэтыя тэмы з фемінісцкага пункту гледжання, трэба статус.

Вельмі балючае пытанне было наконт мовы і яе рэфармацыі. Адразу ўзяць і вырашыць гэта пытанне немагчыма. Гэта напісана ў маім артыкуле. Адны мовы патрабуюць фемінізацыі, іншыя нейтралізацыі. Размова пра тое, што ў адных мовах лепш рабіць бачнай жанчыну і ўжываць суфіксы. Але зноў жа мы сутыкаемся з такой праблемай, як пэўная канатацыя суфіксаў. Напрыклад, калі вы кажаце «дырэктарка». Але ў беларускай мове гэта не так адчуваецца, як у рускай, мова доўгі час не выкарыстоўвала такія суфіксы. А руская мова больш заангажавана: докторша, директорша / дирекстриса, критикесса.

І нават я, як чалавек, які адносіцца да пытання фемінізма, не магу сказаць, якія мае адносіны да такіх слоў. Таму што вось я не ўпэўнена, ці хацелася б мне, каб мяне называлі «крытыкесай». Бо я ведаю, якія за сабой гэта цягне канатацыі. Мова вельмі супраціўляецца наконт гэтага ўсяго. Але ў сваёй творчасці, калі я спрабую нешта ламаць, я таксама натыкаюся на пэўныя граблі.

Наконт прасторы — мы думалі з Ірынай, як яе выбудоўваць. Таму што для мяне як для аўтаркі ёсць праблема. Напрыклад, рабіць літаратурны зборнік, дзе ўдзельнікі адны жанчыны, — мне на гэтым акцэнтаваць ўвагу? Але з іншага боку, на найбольш цікавым і правакацыйным не акцэнтаваць увагу? Або рабіць выставы, дзе былі б адны жанчыны, і нават паглядзець, якая будзе рэакцыя. Бо вельмі часта сустракаюцца літаратурныя зборнікі, а ў іх — адны мужчыны. Але ніхто не піша «Зборнік мужчынскай прозы», але калі ў кнізе адны жанчыны — так і называюць: «Жаночая проза». Адразу ўстае пытанне: літаратура — яна ўвогуле мужчынская? Бо жаночая літаратура вынесена ў асобную катэгорыю. І што гэта значыць? Што яна нейкая дэфектыўная?

З другога боку, калі мы ствараем жаночыя праекты і акцэнтуем на іх увагу, то мы адначасова робім «ружовае гета». Ці ёсць такая стратэгія лепшай? Я не кажу, што яе не павінна быць зусім, але як на яе будуць рэагаваць?

Напэўна, трэба рабіць жаночыя акцыі і не казаць пра тое, што тут удзельнікамі з’яўляюцца адны жанчыны. І ўвогуле цікава, ці запытаюцца: «А чаму ў вас адны жанчыны? А дзе мужчыны?».

 

Ирина Соломатина: Мне хотелось бы добавить. Пусть мы с Олей стоим немного на разных позициях, однако это не мешает нам инициировать и делать вместе женские проекты. Еще один момент: на Западе в конце 70-х – начале 80-х исследовательницы активно подключились к процессу сотворения истории и компенсации пробелов, начался поиск, возвращение, вписывание имен тех, кто были исключены из истории «большого» искусства и «большой» истории. Это было такое движение: от history как «his story» — истории мужчины — к «her story», «истории женщины». У нас до этого еще не дошло. Очень хороший пример: вот тут находится художница Ольга Сазыкина, которая по странным обстоятельствам оказалась не упомянутой в недавно изданном (в январе 2012) 17-м номере альманаха современного белорусского искусства «pARTisan». Тема номера — 1980-е. Хотя именно в эти годы она была важным действующим лицом, как и художницы Галина Васильева, Алена Сысун.

В четвертом альбоме «Беларускi авангард 1980-х» именно женские имена оказались утерянными. Например, среди перечисленных участников всесоюзного семинара по неформальному искусству «Праздник искусства. Нарва-88», а также в коллективных выставках 1988 «Эксперимен», 1990 «Крыж-II», 1991 «Вiel Art. Панорама белорусского искусства» отсутствует опять же имя художницы Ольги Сазыкиной.

 

Вольга Гапеева: Ірына, наконт тваёй думкі пра Захад… Я, напрыклад, таксама не хацела б быць пад вокладкай «Жаночыя вершы», таму што ведаю асацыяцыю, якая прысутнічае пад гэтымі словамі. Мне хочацца тут растлумачыць, што жаночае можа быць розным. І калі слова «жаночае» настолькі замыленае, думаю, другім словам будзе як раз «фемінізм».

Нават пачынаць трэба з адукацыі, бо калі я прашу сваіх студэнтак перакласці сказ «I came to this place», усе перакладаюць «Я прыйшоў сюды», перакладаюць у мужчынскім родзе. І я пытаюся, а чаму не «Я прыйшла сюды»? Адкуль вы ведаеце, што аўтар мужчына?

 

Тамара Злобина: Сейчас я хочу передать слово Татьяне Артимович, чьи тексты я с удовольствием читала на Art Aktivist.

 

Татьяна Артимович: После первых выступлений экспертов я поняла, что напрасно согласилась участвовать в этой дискуссии. Я считаю себя феминисткой, но вот именно сейчас поняла, что говорить об это не хочу. Мне кажется, что о феминизме нужно не говорить, в нем или им нужно быть. Это лучший, на мой взгляд, способ разрушить многочисленные стереотипы о феминистках — как исключительно воинствующих и мужеподобных существах, например. Сегодня тема феминизма активно обсуждается, можно сказать, даже стало модно об этом говорить. Но я каждый раз задаюсь вопросом: почему, например, говоря о женщинах-жертвах, не упоминают о том, что часто мужчины также становятся жертвами женских манипуляций? Гендерная проблема не есть исключительно женская проблема. Но об этом не говорят.

Если говорить о том, почему нам иногда трудно назвать художниц-женщин, то мне кажется, что это не сознательная дискриминация. Они просто очень мало присутствуют в медийном пространстве, которое и формирует нашу, условно, «память». Например, вчера я села редактировать интервью, и там был вопрос, где я спрашивала об интересе западных читателей к белорусскоязычной литературе, приводя в пример Бахаревича, Мартиновича, Клинова. Я назвала именно этих авторов, потому что они на слуху. Осознав это, уже сознательно добавила фамилию Гапеевой. Очевидно, что мужчины больше уделяют внимания пиару, своему присутствию в публичных пространствах. Женщина этим мало занимается.

Что касается понятия «женское пространство», то для меня в этом есть нечто аномальное. Я также сомневаюсь, хочу ли я быть в сборнике «Женская поэзия». Также как мне абсолютно не хочется работать в нем или создавать какое-то специальное женское пространство. Мне интересно познавать мир, в нем много всего. Как только я замкнусь в каком-нибудь пространстве, сразу ограничиваю себя не только темами, но и энергиями. А для меня как для художника эти разные, иногда борющиеся энергии очень важны. Я наблюдаю за этой борьбой, участвую в ней, иногда провоцирую. Это позволяет мне двигаться дальше.

 

Тамара Злобина: Хочу передать слово художнице Антонине Слободчиковой, а потом Альмире Усмановой.

 

Антонина Слободчикова: Я сейчас сидела и размышляла: феминистка ли я? И вообще кто я? И пришла к выводу, что я что-то такое третье. Мы, девочки-художницы, когда проходим стадию обучения (сначала училище, потом Академию — в итоге у меня получилось 10 лет), все это время идем к тому, чтобы стать каким-то третьим полом. Потому как преподаватели, которые с нами занимались, были мужчинами. Женщины были лаборантками. Поэтому образцы искусства, по которым мы учились, были образцами «мужского искусства», то есть произведениями, сделанными мужчинами-художниками. Соответственно, мы усердно пытались понять красоту женского тела. И естественно, это отражалось на нас, ученицах. Мы не красились, одевались унисекс и нивелировали свой пол (наверное, для того, чтобы попасть в эту мужскую среду). Такое происходит в белорусской системе художественного образования и до сих пор. В любом случае, я понимала, когда училась, что должна «выиграть» не только у женщин, но еще и у мужчин.

Если будет такая феминистская структура, со своими авторитетами, то это будет поддерживать женщину во всех областях. Хотя я не люблю, когда меня называют художницей, я художник. Я не люблю участвовать в женских выставках, потому что я не люблю женское искусство. И получается странная ситуация: вроде бы я и оказываюсь ограниченной, по сути, мойкой посуды и распределением бытового труда, но в то же время я не могу сказать, что я поддерживаю наше женское искусство, которое сейчас есть в Беларуси. Со многим я не согласна, потому что вижу своих коллег и соратниц как некое третье движение. Это и не женское, и не мужское искусство. В то же время тенденция того, что мужчина думает о глобальных проблемах, а женщина о личных, есть.

 

Тамара Злобина: Мне бы хотелось прокомментировать. Разговор о самой маргинальной, личной проблеме — это уже разговор о мире, обществе, о том, как оно организовано. Если мы говорим с точки зрения универсальной справедливости об универсальной мужской проблеме, то это разговор «ни о чем». Но если мы посмотрим с позиции частного опыта и того, как эта проблема возникла, то можем узнать много нового, посмотреть на мир по-другому. Если мы хотим вырабатывать новое знание, стратегия высказывания с позиции личного и маргинализованного сработает намного лучше, чем попытка говорить о чем-то абстрактном.

 

Антонина Слободчикова: Но это тоже стереотип, когда мы думаем, что мужчины занимаются глобальными вещами, а женщины тихонечко сидят в уголке и пишут свои стихи.

Вольга Гапеева: Тоня як раз кажа пра тое, што «я не хачу называцца паэткай, мастачкай». Таму што на справе я ствараю сапраўднае мастацтва, якое таксама можа прэтэндаваць на нейкую адзнаку, прэміі, выставы. І таму не трэба мяне асацыяваць з жаночым.

Тамара Злобина: Анна Ахматова говорила, что она не поэтесса, а поэт, потому что она делает совершенно другие вещи. Но есть такие слова, вчера обсуждали это с Сергеем Шабохиным, которые звучат одинаково, но имеют разный смысл, например: «лук» и «лук». Точно также есть «художник» и «художник». Когда мы говорим «художник», мы можем говорить о человеке, который пишет пейзажи, а можем говорить о человеке, который делает альтернативные, критические экспериментальные проекты. И одно и то же слово обозначает две совершенно разные реальности. Женское искусство — это результат того, что мы живем в патриархальной среде. И когда мы слышим «женское искусство», то мы представляем маргинализированное искусство, плохое — возможно, котиков и цветочки. И задача состоит в том, чтобы создать новый смысл и новое символическое звучание для таких слов, как художница, женское искусство и феминистское искусство.

 

А сейчас слово Альмире Усмановой.

 

Альмира Усманова: Спасибо большое за приглашение. Я также не люблю женское искусство: начиная от женского кинофестиваля и разных контекстов. Феминистское искусство, напротив, я всячески поддерживаю и люблю, так же как и феминистскую философию, литературу — все, что связано с попыткой рефлексивного, пропущенного отношения к искусству и к миру.

Второе замечание, которое хотелось бы озвучить, относится как раз к тому, что говорила Ира, что нужно писать и публиковать больше. И чем больше пишут и публикуют, тем больше шансов и у пишущих, и у тех, о ком пишут, остаться в истории, но в таком ракурсе, в каком мы хотим это видеть. Ира принесла одну из наших книг, «Гендер и Трансгрессия в визуальных искусствах», которая базировалась на одном событии, которое происходило в 2003 году. Про которое мне хотелось бы вспомнить, комментируя: «Ведь если мы не напишем, то для истории мы будем потеряны». Этот семинар, который мы делали совместно с литовскими коллегами, тексты которых также вошли в эту книгу, на самом деле был третьим, после первых двух попыток заявить об арт-феминизме в Минске. Первые две попытки были такими: сначала я пригласила одну канадскую художницу, которая занималась видеоартом, net-артом. И как вы понимаете, это было в начале 2000-х, когда про это никто ничего не знал и не писал. Про феминизм также ничего не говорилось и не наблюдалось. Мы пытались сделать семинар в ЕГУ по вопросу: что же объединяет женщин и новые технологии? Сегодня кажется банальностью говорить об этих вещах. Хотя не перестает быть банальностью, когда мы обращаемся к миру IT-шников и тех капиталов, которые в той сфере вращаются. Но если мы говорим о женщинах и технологиях, то это одна из областей, которая смогла найти какие-то новые формы.

Второй семинар, который мы провели совместно с польскими кураторами и художницами в 2002 году, сделали не только как семинар, но и как выставку. На нее приходили самые разные люди и интересовались тем, что там происходило. Но и еще состоялся один очень интересный разговор с журналистом «Советской Белоруссии». И сегодня я специально посмотрела, что осталось в истории от того семинара. И я думаю, что это будет и забавно и поучительно, если я приведу вам некоторые примеры текста, опубликованного в нашем «главном» белорусском издании в 2002 году. Потому как я опасаюсь критики  исследователей белорусского искусства, которые будут писать о белорусском искусстве за последние 20 лет и опираться на такой материал. Сама статья называется так: «Женский огородик на окраине сада». Дальше вся статья посвящена тому, что банальность всемогуща и тому, что «…среди толкующих о «феминистском искусстве» художниц могут попадаться ненароком талантливые люди».

А заканчивается это все мыслью: «Уютно, однако, устроились феминистки. Нам бы так». Автор этого материала одну вещь, безусловно, понял: он понял, что ничего не понял, в том смысле, что отсылок от каждой работы — неисчислимое количество. Где-то он даже написал, что ему не хватает знаний для расшифровки этих значений. В других работах он посчитал, что все само собой очевидно. Например, в начале статьи он пишет: «Свадебное платье — ну это понятно…». На этой строчке я останавливаюсь и думаю: что же понятно? Ему понятно, что вообще обозначает свадебное платье или сам ритуал в жизни женщины? Или ему понятна отсылка к работе «Неравный брак» на фоне остальной экспозиции? Возникает вопрос, понятно ли было этому журналисту, что обозначает это свадебное платье на фоне феминистского искусства WomanHouse? Совершенно ясно одно: что журналисту не были понятны категории, которыми оперирует арт-феминизм.

Мне кажется, такая работа, направленная на преодоление нового и разрушение каких-то слишком привычных устоев, действительно требует сверх-усилия. Сверх-усилия, благодаря которому можно увидеть то, что находится на обратной стороне, стороне добра и зла. Но здесь также очень важно, чтобы у человека, который пытается что-то понять в отношении феминистского искусства, была определенная текстуальная и иконографическая компетенция. Без этого ничего не получится. В итоге арт-феминизм окажется банальным образом штампов. Но в действительности, если попытаться распаковать эти культурные значения, выйдет совершенно другая картина.

Но возвращаясь к теме дискуссии «Возможно ли в Беларуси феминистское искусство?», мне бы хотелось призвать к тому, чтобы рассматривать данную проблему, исходя из проблем самого феминизма. Потому как феминизм все представляют как своеобразный, очень причудливый опыт. Но, во-первых, надо сказать, что феминизм — это не профессия, а точка зрения. А во-вторых, я назову четыре важных для меня слова: солидарность, автономия, рефлексивное действие и эмпатия. И поэтому, если мы говорим об арт-феминизме, то эти исходные ключевые слова позволяют феминистский пафос не только принять, но и разделить.

 

// фотографии: Виктория Щербакова

_______
Читать по теме:
_______